В поисках утраченной деревни. Смолка

Хорошо на Смолке
Летним вечерком;
Сосенки и елки
Спят спокойным сном.

Зеркалом сверкает
Тихая река,
Дивно отражает
Лес и облака.

Месяц серебристый
Над рекой блестит;
Аромат смолистый
В воздухе разлит.

Тихо и отрадно…
Полон сонных грез,
Дремлющим гигантом
Мнится старый лес.

Где-то в чаще елей
Дрозд поет пред сном;
Сладко льются трели
Далеко кругом.

«На Смолке».

Там, где Нарова целует дюны

Если сегодня открыть спутниковую карту правого берега пограничной реки Наровы, примерно в девяти километрах к северу от Ивангородского форштадта и в трех километрах выше по течению от курортного городка Нарва-Йыэсуу, глаз наткнется лишь на сплошную, монолитную зелень глухого соснового леса. На этой земле не встретишь дорожных указателей и обитаемых селений. Пограничная тишина нарушается лишь мерным шумом воды, да шуршанием ветра в кронах деревьев. Трудно поверить, что под этим густым черничным ковром, песчаными дюнами и корнями вековых сосен покоится маленькая вселенная — исчезнувшая деревня Смолка.

Свидетельства того, что это место обладало особой, почти мистической притягательностью для человека, уходят в невероятную глубь веков. Археологические исследования XX века доказали: примерно шесть тысяч лет назад река Нарова впадала в древнее Литориновое море в районе Смолки. Коренной берег тогда выдвигался узким песчаным языком в морские просторы. Именно здесь, на древней береговой террасе, лежащей на высоте около восьми с половиной метров над современным уровнем воды, обосновались первобытные люди. По данным Института истории материальной культуры Академии наук, первобытные племена обживали эти дюны еще в эпоху позднего мезолита и развитого неолита — с VII по III тысячелетие до нашей эры. Древние аборигены Принаровья вели здесь промысел морского зверя, ловили рыбу и охотились на лесную дичь. Нарушившая этот покой литориновая трансгрессия — глобальный подъем уровня мирового океана — со временем закрыла пониженные участки побережья, заставив людей отступить, но песчаные пласты надежно сохранили следы их присутствия.

Само дореволюционное русское название «Смолка», как и его аналог Тырвала (деготь, смола), родилось из тяжелого соснового духа этих мест и сурового государственного прагматизма. Поселение на этом месте было зафиксировано еще на шведских картах XVII века под именем Вяйке-Вяйкюла (Малая Вяйкюла). Однако новый этап освоения берега начался в эпоху Петра Великого. К тому моменту в Нарве уже существовал Канатный двор, занимавший весьма приличную территорию по берегу реки Наровы. Для конопачения судов, ремонта речного флота и нужд городских кузниц требовались внушительные объемы древесного угля, дегтя и смолы. Правый высокий берег Наровы, сплошь покрытый мачтовыми соснами, стал идеальной сырьевой базой. В лесу дымились огромные земляные ямы смолокуров. По некоторым данным, этот промысел существовал на протяжении двух столетий, постепенно утрачивая свое значение. Последняя кустарная печь работала вплоть до 1928 года, дав выжженному дёгтем урочищу вечное имя.

Царская роща и марксистское подполье 

Долгое время Смолка оставалась уединенным лесорубным кордоном. Здешние леса были не просто государственными казенными дачами — вековой сосновый бор в районе Смолки и Тихого озера являлся заповедными охотничьими угодьями царской фамилии Романовых. Корабельные сосны стояли здесь на строгом учете, а земельные участки категорически запрещалось продавать в частную собственность. По этой причине в середине позапрошлого столетия лесное ведомство разрешило расчистить в глуши лишь крошечные делянки, на которых возникли первые единичные хутора лесных объездчиков. Местный бор считался эталоном лесного богатства империи.

Но на рубеже веков в тишину заповедного казенного бора ворвалась большая политика. Земли Смолки начали сдавать в аренду под дачное строительство, и эти глухие места приглянулись семье Давыдовых. Василий Васильевич Давыдов, блестящий студент петербургской Военно-медицинской академии и уроженец Нарвы, превратил тихую родительскую усадьбу в Смолке в эпицентр нелегальной борьбы.

Ещё в начале 1890-х годов в Нарве возникла марксистская группа «Семья», у истоков которой стояла известная петербургская революционерка Наталья Григорьева. Григорьева вовлекла в подполье местную интеллигенцию и гимназистов, к числу которых относились и братья Василий и Евгений Давыдовы. Чтобы отвести глаза жандармам, ширмой для революционеров служили любительские спектакли и концерты: одаренные члены подполья отлично пели и играли на музыкальных инструментах, а также декламировали со сцены свои стихи.

За этой театральной ширмой скрывалась опасная работа. Именно в глухом дачном доме Давыдовых на Смолке был организован главный склад запрещенной литературы и явочная квартира. Сюда привозили из столицы «Манифест Коммунистической партии» и ранние работы В. И. Ленина. Более того, подпольщики привезли из Петербурга пишущую машинку, шрифт и гектограф — на Смолке планировалось открыть тайную типографию. Жандармы выслеживали организацию несколько лет. В сентябре 1897 года по Нарве и Смолке прокатилась волна обысков и арестов. Полиция разгромила «Семью», изъяв под половицами дома Давыдовых горы нелегальщины, а перечисление запрещенных брошюр заняло в архивных протоколах несколько страниц убористого текста. Васильев Давыдов был арестован и отправлен в ссылку в Тулу.

Но на этом революционная история Смолки не закончилась — в 1901 году она превратилась в секретный узел сквозной связи самого В. И. Ленина.

В Туле Василий Давыдов женился на соратнице по подполью, высланной учительнице Ольге Звездочетовой. Летом 1901 года супругам Давыдовым из-за болезни Ольги разрешили провести отпуск у родителей на Смолке. В это же время из Мюнхена, получив личные инструкции от Ленина, в Россию тайно пробирается ключевой агент ленинской газеты «Искра» — Степан Андропов (партийный псевдоним «Брусков»). Нелегально перейдя границу в Прибалтике, Андропов скрылся от ищеек охранки именно на Смолке, поселившись на даче у Давыдовых. В Нарве и окрестностях Андропов, Ольга и Василий Давыдовы провели около трех недель. За это время они создали костяк будущей Нарвской организации РСДРП и наладили каналы распространения «Искры».

Дача на Смолке стала важнейшим «почтовым ящиком» искровцев. Заграничная полиция и царская охранка долго не могли вскрыть этот канал, потому что главным ключом к секретному шифру ленинских агентов служило отчество хозяйки дачи на Смолке — «Аполлоновна» (Ольга Аполлоновна Звездочетова-Давыдова).

Письма из Европы шли на адрес престарелых родителей Давыдова в Смолку, а внутри, между строк обычных семейных вестей, химическими чернилами были вписаны секретные инструкции агента «Искры» Виктора Ногина (псевдоним «Яблочков»). Почтовая цензура охранки смогла расшифровать эти послания лишь к осени 1901 года. Департамент полиции сразу же забил тревогу по телеграфу. Жандармы, устроив засаду, арестовали Ольгу Давыдову прямо на пароходе, шедшем из Смолки в Нарву, но женщина успела избавиться от улик, и обыск ничего не дал. Чуть позже в Казани был арестован и сам Василий Давыдов, а его жену с маленьким ребенком на руках царский суд сослал на 5 лет в Восточную Сибирь.

Так маленькая лесная Смолка навсегда вписала свое имя в летопись революционного движения Принаровья как тайная гавань, где ковалось ленинское печатное слово.

Рождение дореволюционного курорта 

На рубеже веков Смолка пережила удивительное перерождение — она превратилась в процветающий, но при этом удивительно демократичный курорт. Если соседний Гунгербург (Усть-Нарва) манил к себе респектабельную, богатую петербургскую аристократию, требовавшую роскошных вилл, то Смолка стала прибежищем для людей скромного достатка. Здесь селились зажиточные нарвские купцы, чиновники Ямбурга, учителя и небогатые столичные интеллигенты. Местные дачи строились на участках от 900 до 1100 квадратных саженей и стоили значительно дешевле гунгербургских. Жителей поселка ласково и гордо именовали «смолянами».

Смолка на дореволюционных открытках

Для удобства отдыхающих Лесное ведомство распланировало новые дачные линии, проложило вдоль высокого обрывистого берега Наровы тенистые прогулочные дорожки, поставили скамейки и затейливые резные павильоны. Воздух Смолки, густо пропитанный хвойной смолой и озоном, официально признали целебным. Сюда массово ехали лечить слабые легкие и ревматизм. Повседневная жизнь «смолян» была наполнена тихими дачными радостями. По утрам они ходили на реку, а днем отправлялись в лес за черникой и земляникой. Правда, ходить по смолкинским мхам приходилось «основательно обутыми» — здесь водилось огромное количество змей. Здешние пейзажи манили к себе и творческую элиту. По воспоминаниям старожилов, летом 1890 года по тропинкам Смолки любил бродить с мольбертом великий русский пейзажист Иван Шишкин. Жители окрестных деревень часто видели этого крупного, широкоплечего человека, писавшего лесные этюды.

Однако за фасадом дачной идиллии бушевали нешуточные инфраструктурные войны, запечатленные в секретных архивах Министерства земледелия. Главной бедой Смолки была транспортная доступность. Единственным владельцем пассажирских пароходов, совершавших регулярные рейсы между Нарвой и Усть-Нарвой, был купец-монополист Павел Кочнев. У него была своя частная пристань на Смолке, расположенная выше дачных участков. Пользуясь безвыходным положением курортников, Кочнев устроил настоящий финансовый шантаж: за билет от Нарвы до Смолки он взимал двойную плату — ровно столько же, сколько стоил билет за все расстояние до конечного пункта в Усть-Нарве.

Чтобы защитить права граждан, Лесной департамент в 1903 году выделил государственные кредиты на строительство новой, казенной общественной пристани прямо посреди дачного поселка Смолка. Но купец Кочнев наотрез отказался причаливать к ней свои пароходы. Он высокомерно заявил лесному ревизору, что лишняя остановка задержит рейс на 10 минут, разозлит публику и нарушит его договоренности с Нарвской Городской Управой. Бюрократическая война длилась годами, письма шли через Управление водных путей, Санкт-Петербургского Губернатора и Городскую главу. В итоге «смолянам» приходилось идти на невероятные ухищрения: пароход Кочнева останавливался у Смолки только на обратном пути из Усть-Нарвы. Природа тоже подыгрывала купцу: весной 1904 года бурный ледоход и наводнения безжалостно изломали и буквально «опрокинули» хрупкие деревянные устои казенной пристани, полностью парализовав навигацию парохода «Павел».

Трудности местным дачникам добавляли и «рыцари легкой наживы», воровавшие имущество из усадеб, заставляя власти принять меры. Для защиты «имущественной безопасности дачных обывателей» Министерство внутренних дел с 1904 года стало присылать на Смолку на весь летний сезон специального конно-полицейского урядника 7-го участка по фамилии Звиргздин, которого бесплатно селили в казенном доме на участке № 15.

Попечителем местной школы и авторитетным хозяином Смолки в этот период был добродушный лесничий Григорий Демидович Струтинский, который проживал прямо здесь и снабжал окрестные школы отличными березовыми дровами. Позже его сменил лесничий г. Тизман. Именно при нем, в рамках общегосударственной «Лесной недели», Смолка приняла тысячу нарвских школьников. На казенной вырубке дети своими руками посадили несколько тысяч молодых сосен. Тогда же на лесничего Тиммана было совершено таинственное покушение: во время глухариной охоты из чащи раздался винтовочный выстрел, пуля прошла в пяти шагах от его головы и пробила ствол сосны. Нападавшего так и не нашли.

А бизнес на дачниках развивался своим чередом. В 1911 году старый мещанин Василий Давыдов получил личное разрешение от Санкт-Петербургского Губернатора на открытие при своей усадьбе ресторана с продажей виноградных вин. Лесной ревизор долго протестовал, опасаясь, что торговля алкоголем придаст Смолке «характер трактира со всеми отрицательными чертами — шумом, разгулом и сценами пьяных». В итоге Давыдову разрешили продавать только виноградные вина, но казна за это жестко подняла аренду — в два раза, до 50 рублей 50 копеек в год. Но процветание было недолгим: в 1914 году грянула Первая мировая война, ввели Сухой закон, дачники исчезли, и в июле 1915 года тяжелобольной Давыдов, оказавшись на грани разорения, официально переуступил все права на Смолку своему сыну — доктору и надворному советнику Василию Васильевичу Давыдову.

Белый терем милосердия 

В августе 1903 года Смолка обрела свою главную, самую пронзительную историческую достопримечательность. В самом сердце соснового бора, в полуверсте от казенной пристани, открылась уникальная Нарвская школа-приют для глухонемых девочек.

Выдающийся гуманист, шталмейстер императорского двора Иван Карлович Мердер выдвинул идею: глухонемых детей нужно спасать через обучение труду на земле, создавая «школы-фермы». С разрешения Министерства земледелия Попечительству был выделен безвозмездный участок в здоровом сосновом бору Смолки.

Торжественное открытие, состоявшееся 13 августа 1903 года, стало событием государственного масштаба. Пароход привез на малкинскую пристань самого Ивана Мердера с супругой, известных благотворителей и строителя комплекса — инженера путей сообщения Николая Васильева. На берегу гостей встречала заведующая приютом — Анна Александровна Савельева. Рядом с ней стояли одиннадцать маленьких воспитанниц в возрасте от 8 до 15 лет. Девочки были одеты в одинаковые нарядные темно-синие платьица, белоснежные пелерины и накрахмаленные передники. Прямо во время праздничного обеда на веранде пришла срочная правительственная телеграмма — вдовствующая императрица Мария Фёдоровна лично поздравила Смолку, пожелав «преуспеяния этому благому делу». В благодарность девочки грациозно исполнили для гостей старинный танец падеспань — Мердер смотрел на них со слезами отеческой радости на глазах.

Школьный комплекс на Смолке был сооружен с настоящим архитектурным вкусом. Главный корпус представлял собой изящный двухэтажный деревянный терем с высокой, легкой смотровой башенкой, откуда открывался вид на зеленое море соснового бора и ленту Наровы. Здание состояло из 12 просторных комнат. В спальнях царил порядок, а покрывала и узорчатые скатерти были сотканы руками самих девочек.

Сердцем терема была большая мастерская с двойным светом и величественными внутренними колоннами. Здесь стояли специализированные ткацкие станки (для полотенец, одеял, суконной материи), вязальные машины для чулок и швейные машинки. Солгинские воспитанницы достигли в ремесле внушительных высот. О качестве их продукции говорит лишь один факт: на Международной выставке «Детский мир» в Санкт-Петербурге в 1903 году изделия глухонемых девочек со Смолки завоевали большую серебряную медаль, а через два года взяли бронзу на Нарвской выставке.

Позади главного здания располагался хозяйственный хутор: хлебопекарня, коровник, конюшня, птичник, свинарник и огород площадью две десятины. Летом приют превращался в популярное кафе для малкинских дачников. Гуляя по лесу, они заглядывали в нарядную приютскую беседку, где воспитанницы за символическую плату отпускали им потрясающее парное молоко, свежевыпеченный хлеб, булки, кофе и чай. Здоровый лесной воздух Смолки творил чудеса: девочки, поступавшие из трущоб крупных городов с туберкулезом и ревматизмом, полностью исцелялись в течение года. Вскоре рядом открыли и отдельную богадельню, где на полном обеспечении доживали свой век престарелые, немощные глухонемые женщины.

20 июня 1914 года на живописной горке между школой и богадельней был заложен православный храм св. равноапостольной Марии Магдалины. Деньги на него выделила лично императрица Мария Фёдоровна и щедрые местные дачники. Выдающийся архитектор П. Г. Прокофьев создал настоящий шедевр деревянного зодчества в древнерусском северном стиле. Стены рубили из мощных 7-вершковых бревен на прочном бутовом фундаменте. Шесть глав и крышу покрыли оцинкованным железом, внутри сложили шесть массивных печей (три из которых были облицованы изразцами). Дачники соревновались в щедрости: купец Дмитрий Лукин отлил и подарил церкви шесть великолепных колоколов общим весом 25 пудов, купец Чугунов передал паникадило, а генерал Трегубов — драгоценное Евангелие. Торжественное освящение состоялось 22 июля 1915 года.

Но этой сказке среди лесов была уготована трагически короткая жизнь. Уже в феврале 1919 г. приют оказался на линии фронта и 28 февраля, для продолжения учебных занятий, он был переведен севернее, в Усть-Нарву. В ходе боевых действий школьные постройки были уничтожены, что сделало невозможным возвращение школы на прежнее место даже после окончания боевых действий.

Эстонский период 

В 1920 году, после подписания Тартуского мирного договора, Смолка официально вошла в состав Эстонской Республики. Началась тотальная эстонизация края, затронувшая основные принаровские топонимы. Не стал исключением и Смолка, получившая официальное название Тырвала. Из многочисленных построек уцелело лишь 25 дворов, превратившихся в тихий рыбацкий поселок. В 1927 году эстонская землеустроительная комиссия попыталась аннулировать дореволюционные долгосрочные арендные контракты, приказав дачникам освободить дома к 1 апреля под аукцион. Однако дачевладельцы Смолки наотрез отказались подписывать новые кабальные трехлетние договоры, мотивируя это тем, что из-за отсутствия туристов превратились в суровых хуторян — разводят пчел, скот, кур и огороды, чтобы просто выжить, и отдавать плоды своего труда государству не намерены. Конфликт заставил пограничную Смолку бурлить.

Но народная память оказалась сильнее политических запретов. Каждое лето настоятель Ивангородской Знаменской церкви отец Константин Колчин организовывал грандиозные Крестные ходы на Смолку. Это было потрясающее зрелище: сотни русских людей с пением молитв шли пешком многие километры. Они направлялись на святое для них место — на горку, где когда-то высился сгоревший храм Марии Магдалины. По обыкновению паломники строили на пепелище временный шалаш из зеленых березовых веток, увенчивали его огромным крестом из белоснежных полевых ромашек и служили торжественную литургию под открытым небом. Христианские молитвы возвращали Смолке её былую душу.

Тогда же, в 1920–1930-е годы, в русские газеты Нарвы стала проникать живая, сочная хроника новой смолкинской реальности, полной ярких и порой курьезных зарисовок. Большая их часть касалась дачного быта и навигации по Нарове. Это не удивительно: жизнь «смолян» по-прежнему зависела от реки. Пароходы купца Кочнева все так же причаливали только ко второй пристани, что страшно возмущало жителей. Билет от Смолки до Нарвы на пароходах «Павел» или «Усть-Наровск» стоил 15 сентов, а от дальних россоньских деревень — 45 сентов. Чтобы сэкономить, крестьяне шли 10 километров пешком до Смолки, чтобы сесть на пароход там. В первом классе за 40 сентов дачники сидели на мягких кожаных диванах и пили горячий чай с лимоном и слоеными пирожками в буфете. В качестве альтернативы на реке появилась первая моторная лодка, которая брала ту же плату, но соглашалась останавливаться и у первой смолкинской пристани, помогая жителям возить тяжелые грузы. А весенние наводнения продолжали буйствовать: однажды государству пришлось выделить внушительные 1100 крон на срочный ремонт разрушенной смолкинской пристани.

Смолка на  страницах нарвских газет. 1920-е гг.

Еще одним специфическим моментом жизни в Смолке стали традиционные летние гуляния Общества мелких торговцев, которые в эстонский период превратились в настоящие криминальные хроники. Газеты писали о «скандальных поездках», где участники вовсю пили водку, дрались палками, резали друг друга ножами и даже стреляли из револьверов, совершая карманные кражи. В частности, местный фельетонист едко писал в стихах: «И теперь еще на Смолке от вина чихают елки, а из выжитых голов запеклась кусками кровь». У дороги в ресторане каждую ночь вспыхивали драки, превращая тихий курорт в настоящий вертеп. Не чужд был Смолке и элемент нудизма — фельетоны ехидно отмечали, что летом тут царит «полная свобода, все открыты телеса — в этом счастье и краса». Доходило до курьезов: однажды полиция на пристани едва удержала пьяного нарвитянина, который рвался на уходящий пароход с криком, что у него «на Смолке бабушка замуж выходит!».

Наряду со змеями на реке у Смолки появилась новая беда — ночные браконьеры, которые глушили рыбу и губили мальков, сбрасывая в воду настоящие взрывчатые снаряды. Попытки властей взять ситуацию под контроль едва не обернулись трагедией: в ночь на 30 апреля 1928 года история сделала зловещий виток: лесничий Тизман с двумя объездчиками ловил на Смолке нелегальных охотников на глухарином току, как вдруг из темноты раздался таинственный выстрел — пуля срезала ветви куста в сантиметрах от лица Тизмана. Найти виновника не удалось: браконьер бесследно растворился в ночной глуши.

С 1927 года Смолка стала летней тренировочной базой для юного поколения русской белой эмиграции. Сюда на все лето выезжал лагерем 1-й Нарвский отряд сухопутных скаутов. В глухом лесу Смолки мальчишки из патрулей «Орел», «Бобр» и «Волк» учились выживанию, читали книги и крепли духом. Другом отряда состоял директор Русской гимназии С. Н. Добрышевский.

Ну а в 1937–1938 годах Смолка пережила индустриальный бум благодаря открытию гигантского месторождения диатомита. Хотя само наличие этого природного богатства — древнейших спрессованных панцирей простейших организмов — было известно геологам ещё с 1906 года, к его активному промышленному освоению приступили лишь тридцать лет спустя. Первопроходцами стали столичный промышленник Андреас Питка (сын адмирала Йохана Питки) и его компаньон Г. Марков-Панин, основавшие акционерное общество «Eesti Diatomit». Компания взяла в аренду на 35 лет внушительную территорию площадью 8000 гектаров в низовьях Наровы, между реками Нарва и Россонь.

Для местных жителей и столичных дачников, облюбовавших эти места, появление нового промысла поначалу казалось диковинкой. Городские визитёры то и дело путали загадочный «диатомит» с «динамитом» и с опаской допытывались у хуторян: «А где у вас тут динамит копают?» Впрочем, доля истины в их словах была — в химической промышленности этот минерал действительно использовался при производстве взрывчатки, хотя главным его достоинством оставались уникальные тепло- и звукоизоляционные свойства. Пропитанная влагой порода залегала на глубине всего 1–1,5 метров. Её поднимали на поверхность и сушили прямо на месте на огромных деревянных нарах, обдуваемых принаровскими ветрами. Высыхая, диатомит терял до 60% воды, становился невероятно лёгким и, к изумлению очевидцев, буквально плавал на поверхности воды.

Уже к 1938 году экспериментальное производство переросло в промышленный комплекс, где трудилось около 40 рабочих. Предприятие обзавелось собственной пароходной пристанью для прямой отгрузки сырья в Таллинн. Сюда, сквозь лесные массивы, начали тянуть электрическую линию из Нарвы с прокладкой подводного кабеля через реку в районе Рийгикюла. Для очистки сырья возвели промывочные бассейны, а на строительство масштабных сушильных сараев правительство выделило солидные средства. Новая индустрия дала мощный экономический толчок позабытому краю. Местные хуторяне, чей быт был крайне суров (на всю деревню в 26 дворов приходилось лишь две лошади, а из-за разбитых дорог в распутицу Смолку отрезало от внешнего мира), получили отличный заработок: зимой на своих подводах они вывозили просушенный диатомит в Нарву, получая по 6 крон за каждую доставленную тонну.

Эстонский диатомит быстро завоевал признание на мировом рынке, выдерживая жесткую ценовую конкуренцию с поставщиками. Продукция «Ээсти Диатомит» шла на экспорт в Швецию, Англию, Бельгию, Польшу, Латвию и Швейцарию. Предприятие строило амбициозные планы по расширению производства и даже искало в окрестностях Нарвы оловянную руду.

Однако добыча преподнесла и совершенно неожиданный сюрприз, превратив промышленный карьер в площадку для научных сенсаций. Весной и летом 1939 года на глубине около 2,5 метров рабочие наткнулись на уникальные свидетельства древней истории: искусно украшенные костяные ножи, наконечники стрел и великолепно сохранившийся деревянный гарпун из неизвестного сверхпрочного дерева, возраст которого археологи оценили в 4000 лет. Находки, отправленные руководителем Нарвского музея Адольфом Соомом в Тартуский университет, заставили временно приостановить выемку грунта для проведения масштабных научных раскопок. Так, на короткий предвоенный период, Смолка стала местом удивительного переплетения передовых технологий XX века и тайн глубокой древности.

Огненный апокалипсис и вечное безмолвие 

Век Смолки закончился самым страшным и коварным образом. Великая Отечественная война принесла на эти берега тотальное уничтожение. Первые жуткие штрихи легли летом 1941 года. После отступления Красной Армии в глухом лесу, всего в 400 метрах от реки Наровы вдоль дороги на Смолку, оккупанты произвели тайные массовые расстрелы советских граждан. Позже Чрезвычайная комиссия обнаружила в лесных окопах три огромных расстрельных рва объемом по 18 кубических метров каждый. Окопы были доверху заполнены трупами казненных людей с пулевыми отверстиями в затылках.

Финальная трагедия бывшей деревни развернулась на рассвете 1 февраля 1944 года, когда подразделения 4-го стрелкового полка вышли к Нарове. К этому моменту Смолка как и многие деревни Принаровья была сожжена отступавшими немецкими войсками. Последующие месяцы ожесточенных боев за Нарвский рубеж привели к тому, что территория бывшей деревни постепенно превратилась в подобие лунного ландшафта.

Военные траншеи в Смолке. 1944 г. Из фондов Эстонского исторического музея

 

Шли месяцы. К июлю 1944 года прибрежные леса Смолки стали гигантским, надежно укрытым военным лагерем. Здесь, в глубоких, вкопанных в землю блиндажах и капонирах, скрытно концентрировались пехота, тяжелая техника и артиллерийские дивизии Эстонского стрелкового корпуса.

Решающий час настал в 7:00 утра 25 июля 1944 года. После томительного ночного ожидания тишину разорвал истошный вой гвардейских минометов. Выдвинувшиеся прямо к позициям «Катюши» дали первые залпы. Начался неистовый ураганный шквал огня, длившийся более часа. Тысячи орудий и минометов слились в сплошной, оглушительный рев, от которого пот градом катился с лиц артиллеристов. Два советских орудия, выставленные на самом берегу для стрельбы прямой наводкой, первыми же выстрелами разнесли вражеский ДОТ и вкопанный в землю немецкий танк.

Когда артиллерийский вал перенесся вглубь вражеской обороны, а западный берег застлало черным дымом, пехота ринулась на штурм. В воду были сброшены плоты и лодки. Следом за штурмовыми группами, вечером того же 25 июля, бойцы 42-го отдельного понтонно-мостового батальона навели прямо в районе Смолки первый понтонный мост через Нарову. По нему на отвоеванный плацдарм непрерывным потоком пошли артиллерия и части 109-го стрелкового корпуса.

Уже утром 26 июля Нарва была освобождены. В лесах Смолки наконец стало тихо, лишь изредка остывающие стволы орудий прерывались далекими эхо-взрывами. Многим из тех артиллеристов, кто праздновал здесь свою победу, не суждено было вернуться домой — они пали в последующих жестоких боях на Сааремаа, полуострове Сырве и в лесах Курляндии.

Осенью 1944 года, когда грохот советских орудий укатился дальше на запад, принаровская земля начала медленно залечивать раны. На месте некогда оживленного поселения шумел лишь молодой подлесок, пробивавшийся сквозь окопы и воронки.

После войны жизнь попыталась вернуться на опаленные пески. В 1951–1953 годах на пепелище Смолки приехал пожилой историк Василий Зубов. Будучи тяжело больным туберкулезом, этот 60-летний энтузиаст в одиночку, кашляя кровью, вручную раскапывал воронки и карьеры Смолки, пытаясь доказать её древнейшую историю. Раны земли медленно затягивались травой, сосновым молодняком и кустарником. И тут на помощь историку пришла сама природа — на опаленную землю вернулись кроты. Выкапывая свои глубокие подземные галереи, маленькие животные начали выбрасывать на поверхность из своих ходов грунт. Каково же было удивление Зубова и его друзей, когда на этих кротовых кучах — терриконах — они разглядели не осколки снарядов и пули, а фрагменты неолитической керамики, наконечники стрел и дротиков из кремня! Так кроты помогли ученым совершить важнейшие открытия, открывшие древнюю историю Смолки.

В середине 1960‑х годов судьба предприняла последнюю попытку вдохнуть жизнь в мёртвую зону — на месте бывшей Смолки неожиданно появился деревянный дом. Его возвёл Евгений Семёнович Грибов — лесник, который поселился здесь после того, как партийная организация колхоза «Октобер» изъяла его дом в Нарва‑Йыэсуу, выделив ему в нем квартиру. В Смолке он не только вёл хозяйство — держал корову, продавал молоко, — но и продолжал трудиться: работал в лесничестве и официально занимался перевозом через Нарову. Однако глухое, проклятое войной пепелище не приняло человека: пожилой лесник прожил там недолго и вскоре скоропостижно скончался. Дом постепенно разрушился и был разобран на дрова. Так в истории проживания людей в Смолке была поставлена окончательная, трагическая точка.

Безмолвный памятник Принаровья

Сегодня Смолка — это безлюдное географическое название, глухое урочище на правобережье Наровы. Здесь больше не звонят церковные колокола, не стучат школьные ткацкие станки и не спорят с ревизорами упрямые жители. Неумолимое время и страшные события безжалостно перемололи это место. Земля Смолки, пропитанная кровью и пережившая грохот тысяч орудий, наконец-то обрела покой.

Но если сойти с заросшей проселочной дороги вглубь молодого соснового леса и аккуратно раздвинуть руками мох, песчаная почва Смолки начнет говорить, правда с каждым годом все тише и тише. Пальцы наткнутся на едва заметные ленты фундаментов дореволюционных дач, заросшие травой воронки линии «Пантера» и покрытые мхом развалины приюта глухонемых девочек.

Деревни Смолка больше нет на картах живых поселений. Но благодаря пожелтевшим архивным документам, старинным газетным фельетонам и пронзительным строчкам безвестного поэта, её история спасена от вечного забвения. Она продолжает жить — на страницах нашей памяти, как незабываемый памятник ушедшей эпохе старинного Принаровья.